Шрифт:
(мечтательно) Кабы еще к святынькам тутошним приложиться, наипаче в Кронштадте из чистых рук батюшки всероссийского Иоанна Святых Христовых Тайн приять, тады…
Сергий (сухо, непроизвольно переходя на "вы"): Я распоряжусь – Вас сопроводят…
Берет телефонную трубку.
(в трубку) Зови Феофана. (Распутину) Это замечательный человек. Постник. Молитвенник. Тут у вас полная гармония состоится.
Сергий убирает со стола бумаги в стол. Внимательно осматривает помещение – не лежит ли что-нибудь лишнее. Потом возвращается к дивану. Не садясь, долгим тяжелым взглядом смотрит на Распутина.
(жестко) Можно вопрос? Вы с порога начали за мышей заступаться. Так, будто слышали, что тут говорилось до вашего появления. Однако, мне доподлинно известно, что это невозможно. Дверь специально проверялась…
Распутин (качает головой): Нет, не слыхал. Она у служителя твоего во устнах обреталась.
Сергий: Кто "обреталась"?
Распутин: Мыша. Махонькая. Юркая.
Сергий: То есть как? (изображает) Вы заходите в мой кабинет и видите во рту моего помощника мышь. (заводится) Он ее, простите, ел? Или сосал? Живая была мышь или мертвая? Может быть, она пищала? Может быть…
Распутин (отрицательно качает головой): Не было мыши.
Сергий (в бешенстве): Вы же минуту назад утверждали, что видели мышь во рту у моего помощника!
Распутин (кивает): Видел. Но не здесь. В преддверии. Когда толклись. Он же меня не пущал спервоначала. Там-то он с мышою во рте был, да. А тут гляжу – устна у него порожнии. Э, – думаю, – соскочила мышь-то.
Сцена вторая.
Там же.
Входят иеромонах и архимандрит Феофан. Сергий бросает на Распутина последний ненавидящий взгляд и быстро идет приветствовать гостя. Они о чем-то шепчутся. Сергий уходит. Феофан что-то говорит на ухо иеромонаху, тот кивает и тоже удаляется. Феофан подходит вплотную к Распутину – тот невольно встает. После минутного взаимного оглядывания Феофан неожиданно обнимает Распутина и трижды неловко его лобызает.
Феофан (между поцелуями): Вижу в тебе, Григорий, сподвижника (чмок) в деле возрождения мистического, созерцательного начала, (чмок) на коем зиждется восточное православие (чмок).
Оба садятся.
Особо отрадно встретить на ниве сей не монашествующего, а человека из самой гущи многомятежной жизни. Если, считаю, всё это не послужило непреодолимой преградой – то кОльми пАче дОлжно подвизаться лицам, принявшим иноческие обеты!
Распутин: А кой в них прок – в обетах твоих? Без ярма-то, в охотку, всякое дело ловчее идет. (подмигивает) Верно?
Феофан (обескуражено): Но ведь нельзя отрицать и благотворность некоторого дисциплинирующего начала.
Распутин (махнув рукой): Э-э-э-э-э. Вот ты, скажем, постник, ко Христу тянешься. А иной черноризец в Царские врата не пролазит – салом оброс. А ить оба – монахи, одни обеты давали. Это как?
Входит иеромонах. С ним архиепископ Гермоген и иеромонах Илиодор. Гермоген сразу направляется к Распутину и Феофану. Илиодор и иеромонах отстали и о чем-то оживленно беседуют.
Гермоген: Не противоречь, Феофан! Все так – монаси нынешние чревом раздались сверх меры. А иным родной дом – Содом.
Распутин (смеясь): Вот, воистину израильтянин, в коем несть лукавствия! (Гермогену) Горяч ты, владыко. Да сердцем прост. Гляди – дров наломаешь.
Илиодор (криво усмехаясь): Ну, ты, брат Распутин, загнул! "Израильтянин". Небось, в тайге своей и не видал жида-то живого. А у нас в Питере от их "лукавствия" не продохнуть.
Гермоген (патетически, воздев перст): Что твой жук-короед подгрызает жид ножки трона! Всюду пролез! Везде гадит! Яд точит!
Илиодор (обнимая Распутина за плечи): Ты, брат, в петербургских делах еще младенец. Лялька. Тебе титька нужна, исполненная молока словесного! Няньку тебе надо, чтоб уму-разуму учила и козюли с носа доставала! (дружески пихает Распутина в бок) Ты нас держись, дубина таёжная! (смеется) Не пропадешь!