– А из вас получается милая пара. Поднимитесь, я хочу получше рассмотреть.

Дрожащие пальцы коснулись моей руки. Мы с мадемуазель Онориной покорно встали.

– Да подойди к ней ближе. Так. Ты выше ее на голову. Она легкая, просто воздушная. Я уверена, ты поднимешь ее на руки и даже не заметишь.

Честно говоря, смысл этой игры от меня ускользал. Я машинально взял на руки мадемуазель Онорину. Действительно, легкая, как маленькая девочка. Она не противилась, ее тело трепетало под шелком живой теплотой. Я тут же поставил ее на пол. Все это было искусительно, беспокойно, сладострастно…

– Вы наивны, как дети, – в голосе мадам Р. прошла хриплая нота. – Вас, пожалуй, опасно оставлять одних.

Мы уселись сконфуженные, не глядя друг на друга. Мадам Р. долго смотрела в открытое окно, потом сказала:

– Видишь ли, малышка, это все ерунда. Главное – это… это… – И вдруг закричала: – Да обними же ее, недотепа!

Я подошел к нежданно податливой компаньонке, обнял ее плечи, прижался к ее спине. Полагаю, мы оба закрыли глаза. Мое сердце стучало быстро, и другое, вод левой рукой, билось испуганной птицей. Это продолжалось, пока мадам Р. не заговорила вновь. Не могу передать ее слова точно, поскольку смысл таял и пропадал в климате этого момента.

Вспоминаю ее нервную тонкую руку на моем пледе, ее лицо, медленно приближающееся к моему. Ее губы страдальчески сжимались и разжимались, открывая зубы, еще ровные и красивые. В ее глазах, в ее чудесных карих глазах мерцала мучительная боль. Наконец она опустила голову:

– Оставьте меня, дети…

Нам стало неловко и неуютно. Я тут же попрощался. В коридоре дружески протянул руку мадемуазель Онорине. Она подчеркнуто не заметила ее и спросила:

– Вы что-нибудь понимаете? Чего она добивается, хотела бы я знать.

– Каприз старой дамы, вероятно.

– Мне это совсем ни к чему. И после того, как она меня уверяла…

Она умолкла. Досада, раздражение, усталость отразились на ее лице.

На пороге меня догнал оживленный голос мадам Р.:

– Ты придешь в понедельник, как договорились? 'Мы продолжим нашу беседу…

Нет, мы ее не продолжили. Через два дня рано утром я услышал по телефону холодные интонации мадемуазель Онорины:

– Она умерла этой ночью…

Я слушал и не верил. Я был потрясен, несмотря на понятную вероятность такого события. Когда я прибежал, мадемуазель Онорина встретила меня как драгоценного друга и сказала спокойно:

– Все кончено. Она приняла слишком много снотворного. – Сказала без всякого комментария. Потом посмотрела мне прямо в глаза: – Вы, конечно, не могли не знать, что она злоупотребляла барбитуратами?

– Возможно. Не знаю. Кажется, слышал, – бормотал я не очень вразумительно.

Мы прошли в салон. Мадам Р., казалось, мирно спала на кушетке, где я видел ее в последний раз. Я опустился на колени и поцеловал ей руку.

Мадемуазель Онорина подождала с минуту, потом сказала:

– Я полагаю, надо позвать доктора.

– Как! Разве вы еще не позвали?

– Я решила дождаться вашего прихода.

Она погладила бровь безымянным пальцем. Я смотрел на нее в полном недоумении. В мозгу крутились мысли самые невероятные.

– Это настоящее освобождение, – прошептала она.

Я боялся ее понимать.

– Освобождение? Для кого?

– Для нее, разумеется. Она так страдала!

Боже, какое авторитетное, вызывающее спокойствие! И я целовал этот рот? Неужели эта женщина трогательно и самозабвенно покоилась в моих руках?

– Она приняла большую дозу снотворного. Вы это знаете.

Я подошел совсем близко и посмотрел ей в глаза. Резко схватил за плечи, встряхнул. Она откинула голову, опустила ресницы, уголки ее губ разошлись в какую-то неподвижную улыбку. Кончик языка зарозовел, потом исчез. Мне вдруг показалось, что она сейчас меня укусит…

Слеза выкатилась и застыла на ее щеке.

– Да, я знаю. Звоните доктору.

Я тоже не смог удержаться от слез.

Это случилось в Бремене, в причудливом городе, где после войны современные здания выросли прямо в центре средневековых кварталов. Несколько часов я бесцельно бродил по улицам, пока не спустились вечерние сумерки.

Я никогда не бывал здесь прежде, но меня не покидало смутное ощущение привычности этих мест. Мрачные фасады, украшенные барельефами и скульптурами, звон соборных колоколов, какая-то специфическая атмосфера – все это пробуждало расплывчатые воспоминания, которые разум назойливо пытался упорядочить помимо моей воли. Может быть, и не воспоминания вовсе, может быть, образы давнего или недавнего сна, одинокие, блуждающие реминисценции, бледные провозвестия из будущего… Трудно сказать.