Через полтора часа Карина ушла домой, Стасе с трудом удалось ее убедить, что на поиски нового папы они отправятся в другой раз, сейчас же Стасе безумно хотелось спать, но она, превозмогая усталость, смотрела сериал, ибо когда, если не сейчас. В первую же рекламную паузу она вспомнила, что выключила телефон. А включив, получила тринадцать сообщений и семь непринятых звонков от мужа. «Боже, – думала она, – ему же сорок лет».

Подумав минуту, она все же набрала его номер.

– Стася, я сейчас не могу разговаривать, – Федя говорил голосом умирающего в пустыне.

– Что такое? Ты в порядке?

– Как тебе сказать… – он трагически замолчал, – только что… я их… уложил, – и он шумно выдохнул.

Стася молчала, ожидая продолжения.

Не дождавшись ее ответа, Федя продолжил:

– Ты не представляешь, как я от этого устал.

Стася не знала, что ответить.

– Наверняка с тобой они не такие, – защищался Федя, – а со мной… Стася, они бешенные. Честное слово.

Стася сжала кулаки, чтоб промолчать, и через полминуты, произнесла только:

– Отдыхай, конечно. Кстати, как там колбаса из шаров?

Стася познакомилась с Федей, когда ей было семнадцать лет. Она поступила в институт, в котором Федя, точнее Федор Михайлович, преподавал литературу. Несложно догадаться, что за глаза студенты-филологи звали своего препода Достоевским. Не самое обидное, впрочем, прозвище. Его коллегами были Мымра, Ёжик, Комар и Таксказать. Достоевскому было двадцать шесть, и он читал лекции по обожаемой русской литературе, игнорируя декольтированных студенток, взирающих на него из-за парт со страстной любовью. Не к русской литературе.

Стася была девочкой скромной, носила джинсы с вышивкой, цветастые кофты, часто собственноручно сшитые, и массивные металлические браслеты на запястьях, порой пугавшие преподавателей своим стуком о парту.

Федор Михайлович ей нравился, но это была ровная уважительная симпатия. Федя же проникся чувствами к Стасе сразу, как увидел. И долго страдал, понимая, что взаимоотношения со студенткой, да еще и несовершеннолетней – штука нехорошая.

Стася до сих пор с улыбкой вспоминала трогательные взгляды, которые бросал на нее преподаватель, нежные и полные муки.

Стася допила остывший зеленый чай, поставила чашку рядом с раковиной и отправилась чистить зубы. Завтра Федя вернет ей детей, оставалось надеяться, что это произойдет не утром и у нее будет время убраться. Вечно она оставляла неприятные дела на потом, в результате квартира убиралась перед приходом гостей, посуда мылась, когда заканчивались вилки, а одежда отправлялась в стирку после истошных детских жалоб на то, что колготок в шкафу не осталось ни одних.

В постели Стася долго лежала, вспоминая все, что предстояло сделать в ближайшее время: «родительское собрание Антоши, оплатить электричество, купить резиновые сапоги Васе, а спортивные штаны Боре, поменять лампочки в коридоре, дочитать книжку по истории». Когда место в голове закончилось, ибо все его заняли запланированные дела, Стася достала из тумбочки блокнот и ручку, выписала туда все, что толпилось в ее голове, и спокойно заснула.

На следующее утро сонную Стасю разбудил трезвон в дверь, звонок заливался так истошно, словно созывал жителей всего города на главную площадь для неприятного известия.

Стася попыталась одеться, чтобы открыть дверь, но звон за дверью так раздражал, что она завернулась в одеяло и пошла открывать так.

За дверью стояла соседка снизу. Та самая, что не давала спокойной жизни никому в их доме, но Стасину шумную семью ненавидела больше других.

Стася увидела, что с лицом соседки что-то не так. Может, перекосило от инсульта? Потом Стася поняла, что это было. Улыбка. Первый раз в жизни Лидия Семеновна ей улыбалась.

– Доброе утро, – промямлила Стася ошарашенно.

– Ой, здравствуйте. Станислава, дорогая, мне очень нужна ваша помощь!

Она не ругалась и назвала ее по имени, Стася так растерялась, что потеряла одеяло, в которое была замотана. Когда она вновь зажала его под мышками, кивнула соседке:

– Ну конечно, чем Вам помочь?

Соседка смущенно повернулась к ней спиной, спустила с плечей замызганный полосатый халатик. Стася округлила глаза. Под халатом на Лидии Семеновне был кружевной корсет, ярко-розовый.

– Я никак не могу справиться с крючками, – соседка не оборачивалась к Стасе, крючки действительно были застегнуты кое-как и через один.

Стася сделала шаг соседке на встречу, из-за чего ей пришлось ступить босыми ногами на коврик перед дверью, и начала застегивать крючки, «М-да, – думала она, – никогда не навешивай на людей ярлыки. Потом их приходится отдирать с мясом».

– Понимаете, я на встречу собралась, с бывшими одноклассниками, – Лидия Семеновна оправдывалась, а ее уши и шея полыхали от смущения ярче самого яркого корсета.