У Елизаветы Карповны защемило сердце. Так, может быть, было и в тот день, когда на этом месте взорвалась бомба…

Взобраться бы вон на ту дощатую трибуну, собрать вокруг нее гнев и любовь матерей всего мира, соединить руки всех женщин и покончить с фашизмом, покончить с войной. Матери дают жизнь, матери должны уметь защищать ее!

Елизавета Карповна почти никогда не выступала на трибуне. Даже в комсомольские годы. «Пчелкой» звали ее ребята. Она охотно вызывалась мыть полы и окна в комсомольском клубе, штопать рубашки мальчишкам из рабфаковского общежития, работать в школе по ликвидации неграмотности, но только не выступать с речами. Одной из первых записалась в парашютный кружок Осоавиахима и первой выскользнула из самолета. До сих пор помнит это счастливое ощущение, когда, очнувшись от рывка, вдруг почувствовала, что ее крепко держит белый купол, сквозь который просвечивает солнце. И вот тогда она произнесла свою первую речь, высоко над землей, не стесняясь, зная, что никто не услышит ее речь о счастье, о молодости…

Вторую речь, уже на трибуне, она произнесла в 1927 году, когда бастовали английские угле-копы и докеры и газеты писали о бедственном положении семей бастующих. «Мы должны помочь женщинам и детям английских углекопов. Мы не можем стоять в стороне», — только эти две фразы и произнесла она с трибуны, а ребята из ячейки аплодировали и восторженно кричали: «Браво, Пчелка!» Она положила на стол президиума три потертых червонца — всю свою рабфаковскую стипендию. И все ребята, один за другим, подходили к столу и выкладывали свои стипендии.

И позже, во время испанских событий, заработок первого дня каждого месяца советские люди вкладывали в копилку помощи испанской революции. Женщины вынимали из ушей серьги и посылали их в фонд помощи испанцам. И юноши и девушки осаждали райкомы комсомола, военкоматы, требовали послать их в интернациональную бригаду. Тогда каждый второй комсомолец изучал испанский язык, чтобы лучше понять душу испанского народа, тогда «Дон-Кихот» Сервантеса был настольной книгой в каждой семье, а портретом Пассионарии награждали за доблестный труд.

И где бы в мире ни произошла беда, советские люди считали, что это и их беда, и спешили на помощь — всегда бескорыстные, всегда с открытым сердцем.

— Мама!

Елизавета Карповна подняла голову — перед ней стояла Антошка и пытливо вглядывалась в ее лицо.

— Ты о чем-то все думаешь, мама?

— О многом, лапонька, о многом. И прежде всего о том, что нам давно пора быть в управлении военно-воздушного флота. Пойдем.

Вышли на улицу к остановке омнибуса. На широкой полосе тротуара, недалеко от остановки, пожилой человек, сидя на раскладном стуле, рисовал разноцветными мелками на асфальте. Влажная прядь волос отпала и обнажила бледную лысину в продольных морщинах. Возле ограды лежала опрокинутая шляпа, и в ней поблескивало несколько монет. Антошка подошла ближе. Человек рисовал карикатуру на Гитлера: изобразил фашистского главаря в виде кривляющейся испуганной обезьяны. В лапах у обезьяны два банана, сросшиеся буквой «V». Художник стал приглашать людей из очереди:

— Уважаемые леди и джентльмены, всего за один пенс вы может выразить ваше отношение к великому фюреру.

Люди подходили, посмеивались, разглядывали мастерски сделанную карикатуру, шаркали по изображению Гитлера ногами, бросали в шляпу художника монетки.

Антошка наблюдала, как под быстрой рукой художника возникали безобразные маски тучного Геринга, тощего и злобного Гиммлера, орущего Геббельса.

Художник закончил работу, распрямил плечи, вытер платком лысину и, увидев девчонку, заинтересованно рассматривающую его рисунки, обратился к ней:

— Маленькая мисс, всего за один пенс вы можете плюнуть в лицо Гитлеру.

Антошка умоляюще оглянулась на мать.

Елизавета Карповна поняла. Порылась в кошельке, протянула дочери монету.

Антошка наступила ногой на лицо Геринга, пошмыгала подошвами по изображению Гиммлера, растоптала и оплевала Гитлера. Делала она это с какой-то яростью, исступлением. Плевала, топтала и приговаривала:

— Вот тебе за Харьков, за Ленинград, за все, за все. Топтала, пока ее не окликнула мать, и какая-то женщина сказала:

— Видно, Гитлер очень насолил тебе в жизни, девочка.

Антошка бросила в шляпу монету и побежала.

Художник закричал ей вслед:

— Мисс, с вас еще три пенса, вы плюнули по крайней мере четыре раза.

Мама с укоризной посмотрела на дочь и выдала ей еще несколько монет.

Художник поклонился, окунул в ведро швабру и принялся смывать остатки своей работы, чтобы начать все сызнова.

…В управлении военно-воздушного флота они долго ходили из одного помещения в другое, пока, наконец, не попали к нужному человеку.