— Ну, что ты войну вспоминаешь! Двадцать пять лет прошло после Победы, а закон этот все еще действует! Отменить его надо!

— Для некоторых он и раньше не существовал. Лариса почти два года жила с Юрием семейно, никто их не тревожил под крышей Захара Викторовича, хотя у Юрия развод по- прежнему не был оформлен. А меня чуть со свету не сжили! Текля очень страдала, что не удалось потоптаться по мой душе на собрании. Юрий, Карл Иванович и Андрей Игнатьевич отвели от меня эту пытку. Сейчас заступиться за нас некому, а Захар с Ларисой в большой силе. Текля им не потребуется.

— Кстати, о Текле. Где она, что с нею?

— Умерла несколько лет назад. Тебе как рассказать — подробно или в общих чертах?

— Подробно. Братику будет интересно. Он ненавидит ее всеми фибрами души.

— Тогда наберись терпения. Каждое лето я выезжаю с детьми на пасеку в горы. Договорюсь с хозяином, нагрузимся всем необходимым — и в горы. Когда маленькие дети были, грузовик нанимала, подросли — на автобусе до Кара-Тепе, потом своими ногами до пасеки. Мы и сторожа, и помощники. Взаимная выгода. Орехи, алыча, яблоки, барбарис, ежевика — завались! Тихо, никого кругом, только звери и птицы. Прохлада, свежесть, свобода! Проблаженствуем лето, наберемся сил и здоровья, потом зимой никто не болеет. Однажды у ручья возле пасеки появилась компания. Приехали на уазике. Выгружаются, орут, бабы и мужики, все под градусом, матерятся без передыху. На пикник приехали. Для площадки начали вырубать кусты. К счастью, мы были не одни на пасеке. Студент, хозяйский сын, проводил здесь каникулы. Он предупредил незваных гостей, что это заказник, лес реликтовый, находится под охраной государства, ни флору, ни фауну трогать нельзя. Его послали по известному адресу и продолжают рубить. Студент схватил двустволку и гаркнул, что подстрелит любого, кто нарушит его приказ. Есть у него такое право, он лесник. Мужики на него с топором, студент пальнул в воздух. Припугнул. И тут подошли две женщины, у одной в руках блюдо с фруктами, другая держит бутылку пива. Текля со Стюрой, старшей дочерью, а позади них девочка лет десяти-двенадцати. Дочка Стюры, Теклина внучка. Орава явно низкопробно- блатная. Как попали в нее Текля с внучкой? Я допекала лепешки на завтрашний день. Моя троица утром раньше, чем глаза, открывает рот. Мальчишки уже спят на чердаке домика. Там на сухом сене я устроила наш ночлег. Стюра любезно обратилась к студенту:

— Не сердитесь на наших мужчин, молодой человек! Пилу убрали, поросль рубить не будем. Мы привезли с собой дрова, костер разожгли. Сейчас будет готов шашлык, чайник скоро закипит… Милости просим к нашему шалашу, составьте нам компанию. А пока примите сей скромный дар.

Студент дара не принял. Стюру это не смутило. Она уверенно взяла его за руку и повела к своему костру. Я загасила печку, поднялась к детям и некоторое время наблюдала, что делалось у костра. Оргия разгоралась быстро. Я была наслышана о судьбе Стюры. Ты знаешь, Текля рассчиталась в детском доме, уехала в город, где Стюра поселилась раньше. С красавцем Игорем у нее жизнь не сложилась, она и не горевала. Замену нашла с ходу, и так много раз… Сначала работала продавцом в большом магазине, потом получила под свое начало небольшую торговую точку на окраине города. Кавалеры, выпивка, разгул, растрата, попала за решетку, освободилась по амнистии. К этому времени область нашу ликвидировали, мы попали под начало соседям. Центр в городе Кызыл- Су. Ну, ты знаешь, он славится тем, что через него идут наркотики из Афганистана. Получила ларек близ областной милиции. Снова проворовалась, но узилища избежала: мохнатая лапа областного масштаба отвела беду, но теперь она обслуживала вниманием милицейское начальство, почти сплошь состоящее из узбеков. До тюрьмы она родила девочку и, по-видимому, сама не знала, кто ее отец. Текля растила внучку, Стюра мало ее и видела, беспрерывные загулы сделали ее алкоголичкой, а потом она пристрастилась и к наркотикам. Из торговли ее выперли, сунули в отдел кадров областного быткомбината. Прибывшая блатная шарага из этого почтенного учреждения. Магнитофон орал во всю мочь, густой мат, женские визги… Сквозь этот гам пробивался уверенный голос Текли: "А у нас в горкоме… А у нас в горкоме…" Выпили изрядно, разделись, как перед купанием, танцевали впритирку, с непристойными движениями, не стыдились старухи с девочкой. В разгар содома Текля с внучкой убрались в машину, я укрылась с головой и тоже заснула.

Утром я вскипятила чай, ждала, когда с чердака свалится моя проголодавшаяся троица. Приезжие утихомирились, спали вповалку на коврах возле костра, у которого возится Текля. Где-то среди спящих был и студент. В домике его не оказалось. Решила кормить семейство за столом в сенцах, скрыто от пьяной компании. Протерла стол, взялась за веник. Слышу, Стюра зовет: "Хозяюшка, нельзя ли у вас разжиться кипяточком?" Вышла к ней: "Почему же нельзя, — говорю. — Очень даже можно налить вам кипятку, Стюарда Тарасовна!" — "Таня, ты что здесь делаешь?" — "Отдыхаю с детьми." — "И вчера здесь была?" — "Была и вчера." — "Почему не объявилась?" — "Не хотела мешать." — "Мама, здесь Таня с детьми, иди сюда!" — "Сейчас запрыгаю! Как же, Таня здесь!" — "Да ты чо, мама!" _ "А ничего. Спроси дров, наши кончаются. С голой жопой курорты устраивает. Машину до пасеки нанимает! Тьфу!" — "Сейчас запрыгаю. Как же, Текле дрова нужны! Фигу ты у меня получишь, горкомовская посудомойка и подтирка! Тьфу!" — "Стюра, не бери ничего. Пусть подавится!"

Стюра ошалело смотрела то на меня, то на мать. В дела матери она не вникала, и наши детдомовские страсти ей были мало понятны. Я налила ей кипятку, он ушла, сбитая с толку, и забыла поблагодарить. Что я стану свидетельницей вчерашней содомской вакханалии, Текля никак не предполагала. К такой ли жизни она готовила любимую доченьку, красавицу и аккуратистку? Стюре под сорок, но в тело не вошла и вовсю молодится. Бровки подведены, губки подкрашены, глаза потускнели, их синева потеряла глубину и блеск. Одета под девочку. Узенькие короткие брючки, красная кофточка-распашонка с оранжевыми мелкими цветочками… На сухощавых ногах — белые полукеды, очень нарядные. Шляпа из рисовой соломки, ажурная, на тулье — букетик матерчатых ромашек. Все новенькое, импортное… Хоть сейчас в Сочи, а она с этими амбалами. Под солнцем компания гуляк на виду. Все женщины русские, несколько русских мужиков, остальные — узбеки и, наверно, курды или таджики. Преобладает молодежь, одеты в европейское, дорогое, с азиатским шиком. По всем признакам, народ очень денежный. Разговаривают грубо, но материки поутихли. Текля влезла в машину к внучке, компания развалилась на коврах вокруг скатерти. Шумно позавтракали и шумно начали собираться. Текля сидела в машине. Ей, конечно, стыдно за Стюру и за себя. Когда у нас была область, она говорила, что работает в обкоме, а сейчас рекомендует себя заведующей столовой горкома партии. Звучит солидно, но настоящий заведующий — высококлассный повар, а она отвечает за обеденный зал и чистоту в нем, за посуду и скатерти т. е. фактически выполняет работу посудомойки и уборщицы. Это пик ее карьеры. Выше дороги нет. Образование не позволяет. Вот она и тешит себя, представляясь заведующей столовой горкома партии. Прежние приемы воровства она оставила, но не чувствует себя в накладе. Во время дежурства — еда самая лучшая, и дома к чаю всегда навалом конфет, самых дорогих, пирожных и разных печений и пряников, что остаются нетронутыми на тарелках после отобедавших горкомовцев. В шкафах она держит под ключом более десятка очень дорогих сервизов на двенадцать и двадцать четыре персоны. Во время банкетов тарелки и чайные чашки бьются, сервиз списывается целиком, оставшиеся целыми тарелки и чашки разбираются по рукам, кому что достанется. Посуды у Текли полный сервант, кое- что она приносила Ольге как плату за шитье. Однажды принесла супницу, сливочник, масленку и четыре тарелки с одного очень красивого сервиза. Вилки, ложки, ножи, рюмки, бокалы, хлебницы и прочие нужные вещи она не покупала. И квартиру получила, о какой можно только мечтать человеку ее должности. Для работников обкома был построен специальный четырехэтажный дом на тридцать шесть квартир с большими балконами, просторными кухнями и прочими удобствами улучшенной планировки. Текля так ловко провернула аферу, что вселилась в двухкомнатную квартиру в коттедже на трех хозяев, бывшее жилье второго секретаря обкома. У домика плодоносящий сад, разделенный тоже на трех хозяев. В центре сада — большая беседка, где у Текли был свой уголок и стоял стол со стульями. Близ беседки летом бьет фонтан. И дом и сад обнесены высокой металлической оградой из кованых пик. Чужие не войдут. В городе пыль, раскаленный асфальт, машины, шум и выхлопные газы, а в Теклином дворе тихо, чисто, тень в саду и беседке в течение всего дня, от фонтана разносится свежесть, особенно приятная по вечерам. Райский уголок да и только.

Две семьи соседей Текли не приняли ее в свою среду. Обкомовские пенсионеры посчитали зазорным общаться на равных с посудомойкой, поэтому Текля отводила душу у Ольги, часто ее навещая. Вечерами после работы сестра, бывало, шьет, а Текля и ужин приготовит, и на кухне приберет, который раз и постирает… Одна осталась. Стюра забрала девочку к себе, приезжала к матери редко, и Текля измучилась одиночеством, особенно когда вышла на пенсию. Без Оли и ее семьи хоть волком вой, вот она и привязалась к ним. Приходила, когда хотела, открывала квартиру своим ключом и хозяйничала до возвращения хозяев. Иногда жаловалась, что колет сердце. Станет невмоготу, полежит денек — два, полегчает — опять на ногах. Пенсия небольшая, но ей много и не надо. Запасов всяких накопила предостаточно. К Стюре не ездила по понятным причинам, а до Ганнуси было очень далеко. После окончания института она завербовалась на Сахалин бухгалтером банка, потом стала его директором и прожила на острове более двадцати лет. Молодой влюбилась в морского офицера, обещал жениться, но поматросил и бросил. Сына растила одна. После десятого класса парень поехал в Ленинград поступать в институт и, наконец, найти там отца. Ганнуся к этому времени сильно болела, задыхалась, ходила с трудом. Приехала к матери очень по тем временам состоятельной пенсионеркой. Не знаю, за что ей назначалась пенсия — за выслугу лет или по инвалидности, но ее пенсия была больше моей зарплаты. Мать она не застала в живых. Текля умерла в начале зимы. Не проснулась утром. Три дня ее нет, Ольга и пошла узнать, в чем дело. Постучалась — закрыто. Прошло еще два дня. Снова закрыто. Сообщила Стюре. Взломали дверь — труп Текли уже вздулся. Стюра устроила богатые похороны, щедро оплатила обустройство могилы и могильщиков не обидела. Поминали ее Стюра с Ольгой, ни соседи, ни бывшие сослуживцы не пожелали прийти. Ганнуся студенткой была прописана у матери и имела все права на оставшуюся жилплощадь. Сын нашел отца и каникулы проводил в его семье. Ганнуся, как и Текля, осталась одна. Стюра устроила обмен, и Ганнуся поселилась в однокомнатной квартире в том же доме, где жила сестра. Наша летняя жара свалила бедняжку в постель. Она с горьким сожалением наблюдала, как тает на глазах привезенное ею добро. Две шубы из котика и норки, несколько шапок из песца и соболя, золотые и серебряные украшения с камнями, золотые самородки, алмазы… И на книжке лежала изрядная сумма. В декабре, слегка оправившись в прохладе, она сходила в сберкассу, переписала все деньги на сына и заверила у нотариуса завещание в его пользу. Собрать посылку и отправить ценности ему в Ленинград, сил у нее уже не было. Просить Стюру — дело гиблое, от нее-то в первую очередь нужно защитить добро. В письме она умоляла сына обязательно приехать. Он пообещал, что зимние каникулы проведет у матери. Не успел даже на похороны. Ганнуся к удивлению всех ее знавших покончила с собой. Повесилась. Стюра похоронила ее рядом с матерью. Через месяц приехал ее сын и обнаружил, что ничего, кроме сберкнижки, мать ему не оставила, хотя в присланном ею завещании было перечислено много дорогих вещей. Стюра объяснила племяннику, что часть из них пришлось продать на похороны, остальные были кем-то украдены, когда она занималась похоронами и жила у Ольги.

Вскоре Стюра попалась на торговле наркотиками, угодила в очередной раз в тюрьму и засела крепко. Наркотики тогда были вновинку, процесс вызвал много шуму, Стюра сделалась знаменитостью. Дочку ее увез куда-то муж. Она в семнадцать лет вышла замуж. За могилками Текли и Ганнуси присматривает Ольга. Теклины дети и внуки развеялись по свету, и никто из них вот уже несколько лет глаз не кажет. Вот такая печальная эпопея нашей общей знакомой.

— И вот такую жизнь она как образец рекомендовала нам! — насмешливо сказала Женя. — Не приведи Бог, так закончить свои дни! А говорили, что она колдунья. Почему же не наколдовала счастья своим дочкам?

— Сестра Ольга тоже подозревала ее в колдовстве. Вера бегала по бабкам и тоже всех растеряла. Совсем одна осталась. Дочка умерла в страшных муках. Видно, колдовство матерей падает жуткими мучениями на потомков. Лариса тоже грешна, по-видимому?

— Не думаю. Вот мать ее Галина Семеновна очень похожа на Веру. Образование семь классов, ничего не читает, ничем не интересуется, кроме кухни, обстановки в доме. Пищит от натуги, а лезет в современные барыни. Захара потащила в загс на шестом месяце беременности. Родила дочку и отрезала. Очень похоже на Веру. Внучек дрессирует для высшего барства, не зная толком, что там требуется на самом деле… Жизнь эту Братик ненавидит, а вырваться никак не удается. Пить с твоей помощью бросил, но страдает по-прежнему. Вот скажи, за что ему такое наказание?