Шрифт:
Заговорщически прищурясь, набирает номер. Другой рукой откидывает волосы (как тогда, на выставке).
– Фиса… Фисунчик! Прьвэ-эт! Это Света, маленькая… Ну помнишь – Сту-улик!.. – (Ангельские, ангельские глаза!) – С днём р-рожденья тебя!
Металлический голос Фисы почему-то очень громок, его можно слышать по всей комнате. Он безжизнен и… оч-чень уверен, он зациклен на себе. Он сообщает: только что прилетела в Питер на уик-энд, к друзьям, вон меня уже встречают, всё, пока.
Как на три буквы послала.
– Она под коксом. Это факт, – заявляет немного обескураженная Света.
(…а я в этом голосе, опять как кролик перед удавом.
…не сметь! такая девчонка рядом, ответила тебе, как ты и предположить не мог…
…да какая?.. – нескладный призрачный стулик из детского конструктора вместо – как там у Олеши? – той самой… ветви, полной цветов и листьев… [14] )
– Рома, ты что?
– Да всё здорово! У нас с тобой здесь свой праздник!
– Ты переживаешь, – сказала она, потускнев.
14
Точнее: «Вы прошумели мимо меня, как ветвь, полная цветов и листьев» (цитата из романа Ю. Олеши «Зависть»).
Я галантно, прочувствованно, с надрывом ухаживал за ней этим вечером, всё доказывал, что не переживаю. В полупустом и уже тёмном ресторане мы пили белое вино и, взявшись за руки, смотрели друг на друга через свечку. Далее перешли в бильярдную, где сосредоточенная Света в азартно задирающемся платьице несколько удивила меня своим возросшим классом. Рядом пьяная команда нескладно орала песни в караоке, при этом вусмерть уделавшийся парубок то и дело отлипал от бара и требовал от исполнителей «Господ офицеров». Наконец я не выдержал и попросил микрофон. Посвящённые Светлане «Глухари» забацаны мною кафешантанно, с соответствующей хрипотцой и розенбаумовскими подвываниями. Они ложатся в тему и провожаются овацией. Светик гордо за меня потягивает джин-тоник. Потом с потухшим тяжёлым своим взором курит на балконе.
– Что с тобой, Светик?
– Ничего.
Мы идём, взявшись за руки, по ночному пионерскому плацу к нашему корпусу. Полновесная сумасшедшая луна, под неё бы порассказать о предыдущих цивилизациях… Светик зевнула и улыбнулась. Вот ведь она, а вот я, сейчас я её раздену, оближу везде, как мечтал, забыв время, буду владеть сокровищем… Но чтой-то ощутилось-кольнуло сзади, какая-то неполнота и неизбывность вроде.
…о, ожиданье чуда, развенчанное в зените!
Водка из мини-бара даёт уверенности. Расширяет янь. Вновь задорен и молод. Загляну-ка украдкой в ванную. Сквозь пар (зачем горячая в такую жару?!) и неясность душевой кабинки знакомо играют заветные линии.
Спёрло дыхание. Всё как положено.
Скидываю к чёрту с себя одежды и ложусь на кровать. Люблю я эти предваряющие моменты, потрогать соски, покурить глубоко, поиграть внизу полнотою предвкушения. Прочь ханжество и лживую мораль – да, я млею от того, что ей пятнадцать! Я просто улетаю от её экстремальной юности, от этой хрупкости, от наивных грудок, от молочных косточек, от золотых волосков на длинном бедре. Ой, и не надо только обвинять меня в педофилии, чесать кулаки да прятать дочурок, слышите, вы, семейственные мужи! Прекрасно понимаете вы меня сокровенной своею частию и – потихоньку – завидуете. Так-то. И бедного дядю Гумберта мы тоже поймём, просто он знал, на что идёт, а я ещё не знаю (ха-ха), да Лолита его двенадцатилетняя – совсем ведь безголовая и мерзкая дурилка, разве можно сравнить с ней моего Светика, всю в проблесках души и интеллекта!!
Она выходит вся голая, гладкая, бесстыжая, с хулиганским прищуром, нарочно виляя узким тазом. Показ моделей из кожи бэмби. Чувствует же, как поднять мне давление, как, разом высушив горло, распереть щемящей свежестью мои изождавшиеся трубы.
Я уже совсем уверенно ласкаю её, я чувствую, что могу делать с ней всё, она примет сейчас с подобающим страстной женщине мурлыканием любую мою прихоть, ответит мне, многоопытному в её глазах, не хуже, чем кто-то до неё…
– Дай мой леденец, – она серьёзна, она старается, глаза закрыты…
(…как смачно это проделывала Фиса, всею блядской душой своею, поволочными открытыми огромными глазами высасывала меня всего наружу…
…что за мысли сейчас, – всё придёт, пока женский вход её мне безлик, но второй всего ведь раз, – сначала раскрыть её, приучить к себе…)
– Садись мне на язык. – Она послушно раскрыла бёдра, изогнулась, сморщила личико, приоткрыла ротик, пытаясь поймать те запредельные ощущения, которые – она знала – иногда делают женщин счастливыми…
… а торжествующий самец без стеснения упивался шёлковыми переливами, дрожащими в его губах!
И потом ещё долго, долго и глубоко, глаза в плывущие её глаза, личико в моём поту, как заметалась в судороге по подушке!..
– Рома… я… тебя… люблю. Я знаю, – сказала Света и заплакала. Навзрыд!..
Осторожно оставаясь на ней, глажу, глажу ей волосы, слизываю все слёзки.
Уже совсем светло.
Шепчу ей что-то в губы, а чувства мои реальные, скомканные, перепутанные и бесконечно далёкие от простых этих слов, парят где-то за спиною.
– Рома… я кончила… кажется. Первый раз в жизни!