Так они и стояли, покачиваясь от приступов, то и дело приседая и держась за животики, смахивая слёзы, взрослый мужчина и девочка, девочка и взрослый мужчина, не обращая внимание ни на кого вокруг… Недополученное четверть века назад стремительно возвращалось ко мне надувным шариком – розовым потихоньку сдувающимся сердцем.

– Спасибо Свете… за наше счастливое детство!

Я купил ей светящуюся йо-йо, которую она так просто и недоступно для моего понимания отправляла куда ни попадя и тут же принимала обратно в руку, а сам выступал с надувной булавой в голой мускулистой руке под одобрительные улыбки гуляющих.

Было легко и весело. Я находился в своей тарелке, я шефствовал над дюймовочкой, а заодно ненавязчиво эпатировал публику, превратившись в сказочного великана.

И вовсе не один я получал столь светлые эмоции от погружения в отрочество. Навстречу катила таратайка вроде большой детской машины, с серьёзным видом восседаемая лысоватым мужчиной чуть постарше меня. За ней поспешали сухая чопорной повадки женщина и подловатого вида толстяк, образ которого был отвратен, но показался мне безотчётно знаком. Все трое оставляли впечатление совершенно булгаковской нечисти, направляющейся куда-либо на дело почти что в другом измерении.

Я был готов пустить невинный смешок и разразиться отвязным комментарием, как Света вдруг цыкнула и чуть кивнула в их сторону… А толстый, толстый проводил нас долгим взглядом.

– Вот этот глючный чел на коляске – совладелец «Кодуса», – торопливо заворковала Света. – Он не может ходить. У него что-то с ногами, он и на работе так же ездит, на этой бибике, для прикола. Представляешь, было бы просто кресло – сразу: инвалид. Чувство юмора у человека!..

Я обалдел от такого жизнелюбия.

– А толстый, толстый?

– Этот у них самый главный по Лужкам, – он как раз и отбирает девчонок на всякие блядские показы у банкиров… Я во вторник была в агентстве, он так внима-тель-но на меня посмотрел и говорит: «Запишитесь, девушка».

– Записалась?

– Что я, дурочка?.. Я ещё ма-а-а-аленькая! А всё равно ведь запишут, сволочи… А я не поеду!

(Ну конечно. Тогда, в «Пирамиде», где я в последний растреклятый раз, сам будучи с какой-то дамой, случайно увидел Фису, и наши затылки почувствовались, и наши взгляды зависли друг на друге, как глаза Штирлица и его жены в том кафе – это его, его чванный пятак возглавлял тогда застолье поникших в свои коктейли великомученниц…)

Такие люди – а не чужды. Тоже ведь в ЦПКиО им. Горького стремятся…

Всюду, всюду жизнь.

Ну что – присели мы со Светиком на веранде под зонтиком. Перевозбуждённая нервная система требует лёгких углеводов. (Я знаю: ей очень хочется кока-колы.)

– Что пьём?

Морщится. Со светлой обречённостью вздыхает:

– Теперь я пью только воду.

И, конечно, тут же строит мою любимую гримаску – вроде вот-вот заплачет, а вместо слёз лучики самоиронии. (Что вот-де, маленькая какая, ограниченная в восприятии мира и вообще – что с меня взять?..) Артистка.

Эх, целую батарею ощущений рождает во мне этот несложный мимический акт. (Повод вот для анализа мелковат, ну а будет ли крупнее?..)

Я: немею. Я аплодирую её непосредственности. Я немножко жалею её. Я смеюсь вместе с ней. Я таю.

Она: показывает, что я выше. Она даёт себя мне. Раскрывается в детской безыскусности. Она чувствует, она знает, что делает её невыразимо властной надо мной. И – торжествует, кривляясь!..

Между тем задумчиво ощупываю бумажник – было восемь тысяч на выходные, а где они, восемь тысяч, вроде ничего и не делали?..

– Вот я какая дорогая женщина… Бедный, бедный Р-ра-ман.

А когда пришла пора садиться в красную машину и покатить по вечереющей знойной Москве куда-нибудь ещё, первой клюнувшей в голову шуткой решил я оживить наметившуюся пресыщенность. Я пропустил Свету, тихо беседовавшую с шариком «I love you», вперёд, а сам сделал быстрый круг за спинами гуляющих и спрятался за эклипсом.

Вот обернулась, чтобы сказать мне что-то, обнаружила исчезновение, улыбнулась, растерянно скользя широко открытыми глазами окрест, думая, что я где-то рядом, что я отстал, кого-то встретив, отошёл купить мороженого или просто играю с ней. Но я не играл с ней, а уже оцепенело смотрел из-за машины со странным и непрошеным чувством сострадания этому усугубляющемуся моменту – я отпускал её в мир, в котором больше не было меня. Шли секунды, минуты, мир этот был уже явью, он входил в свои права, он бессмысленно отражался в её невидящих глазах. К ней подъехал какой-то развесёлый парень… – Света не отреагировала, подошла, как-то согнувшись, и осела на капот ко мне спиной. А я застыл, готовый окликнуть, подбежать, расцеловать… – и почему-то упивался этими уходящими в минус, бессмысленными, ненастоящими мгновениями!…

Щелчок, пи-бип, мигнули фары. Это я открыл под ней машину. Света не шелохнулась.

Я подошёл с озорной улыбкой. Она спокойно смотрела на меня. В её глазах была… любовь.

– Не делай так больше.

И стало вдруг тепло и стыдно, и ёкнуло сердце, и малиновое уходящее Солнце, улыбаясь, следило за нами.

Какие насыщенные выдались выходные – всё успели, везде перебывали. (Почему стремлюсь я так насытить наш досуг, всё время держать её под каким-то интересом, не оставляя интервалов?..) Да, внутри я чувствую некую настойчивую обязанность перед ней – ответственность за её каникулы, изо всей души пытаясь подстроиться под её представления об интересно проведённом лете…