И опять медленно тянется время. И он, пожалуй, впервые не торопит его. До него вдруг дошла старая, как мир, и такая непонятная истина, звучит она приблизительно так: в жизни мы все куда-то спешим, забывая о том, что мы не на дистанции, которую надо пройти как можно быстрее и рвануть финишную ленту. Он прочитал эти слова когда-то в древней печатной книге, но тогда они, лишь слегка зацепив сознание, затерялись где-то в глубинах, а сейчас память услужливо преподнесла их, и он понял всю глубину, весь смысл. Понял, как понимает, наверное, каждый, видя стремительно и неумолимо приближающуюся финишную ленту. Понял, когда через четырнадцать часов рвануть ее грудью предстоит ему.

"Ошибаешься, осталось меньше тринадцати", - подсказывают глаза. Но эти философские рассуждения вернули ему утраченное было душевное равновесие. Он с наслаждением вдыхает оставшийся кислород, и ему кажется, что он пахнет цветами, скошенной травой, летом и степью. Нестерпимо хочется, чтобы каждый удар сердца, каждый вдох, наполненный для него этим выдуманным ароматом, длился не секунду, а две... пять... десять... Нет, глупости! Оттого, что он будет вдыхать не секунду, а десять, сама секунда не станет длинней. "Ориону" не успеть. И люк, который сейчас не виден, теперь, увы, недостижим для него. Его окружает полная темнота, лишь высоко над ним узкой полосой мертво и холодно светят колючие звезды. Он медленно опускает веки, чтобы не видеть их.

Открыв глаза, Николай не сразу понимает, что с ним и где он находится. Все вокруг залито ярким светом. Из-за края трещины выглядывает мохнатый от протуберанцев Канопус, освещая корявые изломы каменной пасти, крепко держащей его в своих челюстях. Взгляд на часы все ставит на места - до красной черты осталось двести тридцать минут.

Николая крайне удивляет то, что, находясь в подобном положении, он смог спокойно уснуть на девять часов. И даже увидеть сон.

"Молодец, Николай Петрович.
– Он мысленно пожимает свою мужественную руку.
– Только очень сильные люди спят в ночь перед казнью. Твоя ночь прошла, и ты здорово проспал ее. Теперь для тебя пришло утро".

"К чему эта бравада?
– Скользит параллельная мысль.
– Твое время отмерено и уже совсем скоро ты самым вульгарным образом задохнешься".

"Нет, стоп, - обрывает он себя.
– Не умирай, пока живешь, говорили древние, а они были мудрыми людьми. Не умирай, пока живешь. Не умирай..."

Но даже эта жизнелюбивая мысль течет сонно и лениво. И что-то никак не вяжется в окружающем мире. Что-то не на месте, не так. Но что именно?

И этот сон. Странный сон ему приснился. Николай глянул вниз. В ста пятидесяти метрах под ним отчетливо белел прямоугольник входа. Николай, внимательно всматриваясь в него, попытался вспомнить детали сна. Но память слепо скользила по поверхности, на которой лишь изредка всплывали смутные, непонятные образы. И от всего увиденного оставалось только ощущение довольно долгого пребывания - во сне, конечно, - за этой закрытой дверью. Он еще раз посмотрел туда и наконец сообразил, что не может сейчас видеть этот люк. Ведь проспал он девять часов, а Канопус должен был подняться в зенит, то есть показаться из-за края трещины, лишь через неделю.

"Странно, очень странно. Как меня угораздило ошибиться на столько? Что-то пропустил в расчетах? Маловероятно. Надо бы проверить еще раз.
– И тут же обрывает себя: - Не успеть".

Осталось три часа, и он чувствует, что дышать стало труднее. Автомат уменьшил подачу воздуха.

"Экономит, - с грустью думает он, - чего уж тут экономить... Э-э, нет, шалишь. Куда спешить? Все равно не опоздаешь".

Время течет теперь для него толчками, в такт глухим, отдающимся в ушах ударам сердца, и кажется - даже Канопус, неподвижно замерший над головой, пульсирует вместе с ним. Дышит Николай часто и с хрипом.

"Наслаждаться уже нечем".
– Он хочет улыбнуться, но чувствует, что вместо этого рот кривится неприятной ухмылкой. Перед глазами вспыхивают и медленно кружатся неяркие светящиеся точки. Легкие с натугой втягивают последние жалкие остатки кислорода.

"Эх, сейчас бы вдохнуть. Один только хороший вдох", - с отчаянием думает он.

На мгновение что-то закрывает свет. Но лень поднять голову, да и нет сил это сделать.

– Эй, ты долго собираешься там висеть?

Голос Свена с трудом пробивается сквозь непрерывный звон в ушах. Николай медленно, весь сосредоточившись, поднимает голову и видит неподвижно застывшую на краю фигурку в скафандре.

"Слуховые и зрительные галлюцинации..." - мысль тяжело ворочается в вязком, как манная каша, черном месиве небытия.

– Да с тобой что-то не то. Подожди, я сейчас...

"Откуда он здесь взялся? Ведь он должен быть... И все-таки..." разрывая липкую паутину, опутавшую мозг, продирается надежда.

"Будем жить!" - беззвучно шепчут губы, и сознание гаснет.

"Интересно, всем перед смертью снятся сны о спасении?" - первым делом подумал он, тяжело приоткрыв глаза и видя склонившееся над ним широко улыбающееся лицо Свена.

– Наконец-то. Ну и крепко же ты сидел, - доносится, как сквозь вату, его басок, - я тебя еле выгрыз оттуда.

А Николай с наслаждением вдыхает свежий чистый воздух, до отказа наполняя им легкие. И с каждым вдохом втекает в него все больше и больше уверенности в том, что это реальность.