– Значит, договорились. Тогда так: завтра с утра плотно завтракаете и идете на избирательный участок, никуда не сворачивая. Принципы вам известны - выбирайте тех, кто им отвечает.

– Откуда же мне знать, кто там за что отвечает!

– Думаю, справитесь, - твердо сказал индивидуум. Уверен, что сделаете правильный выбор. Ну а чтобы утром не ошибиться, давайте сейчас по чуть-чуть...

С этими словами он извлек откуда-то сзади два крошечных металлических бокальчика, взял с верстака бутылку, очень ловко разлил - буквально, по двадцать пять граммов на брата - и повернулся к Кузькину.

– За успех избирательной кампании!

Кузькин выпил. Стало хорошо. А потом стало еще лучше. Кузькин представил, до какого идеального состояния доведет он свой персональный бульдозер... Даже коврик постелит... Капот - на замок, чтобы пацаны... Вал отбора мощности закроет сеткой, покрасит... И вообще!..

Сияющий всеми красками радуги бульдозер наехал на Кузькина, и он уснул, блаженно улыбаясь...

– -

С этой же счастливой улыбкой на устах Кузькин и проснулся. Разбудил его Петрович.

– Вставай, орел!
– рявкнул он.- Утро!

Кузькин продрал глаза и огляделся. Никакого паркета кругом, естественно, не было. Там и сям валялся мусор вперемешку с железками. Ржавая наковальня возвышалась как Бастилия в центре Парижа, но брать ее не хотелось даже во имя всеобщего равенства и братства. Все было как вчера вечером. И верстак никто не полировал от рождения.

– Ну, как самочувствие?

– Нормально, - сказал Кузькин, поднимаясь с фуфаек и отряхиваясь.
– Ночью было худо. Представляешь, мне приснилось, что в этой биндюге пол паркетный. Причем, так натурально... и мужик агитировал.

– Да?
– Петрович подозрительно на него уставился. Паркетный, говоришь?
– Он сделал паузу.
– А наковальня?

– Надраена до блеска!

– Ну-ну.., - Петрович растерянно огляделся по сторонам, увидел табуретку приблизился к ней и сел с такими предосторожностями, будто табуретка эта могла в любой момент из-под него улетучиться. После этого он впал в глубокую задумчивость.

– Да ты что, Петрович, мало ли что спьяну может привидиться!
– воскликнул Кузькин, видя, что компаньону очень не понравились его видения.

Петрович вздохнул и как-то жалобно произнес:

– Я тебе не говорил, но те двое как-то умудрились... В общем пол сделался паркетным. И наковальня - тоже...

– Паркетная?

– Ты дурочку-то не ломай! Это сколько ж надо выпить, чтобы паркетная наковальня примерещилась.

– А может тебе тоже... Ты тогда много выпил?

– Да нет. Сто пятьдесят - отсилы, двести.

– И уснул?

Петрович с сомнением покачал головой и выпятил нижнюю губу.

– Вроде бы и нет, - сказал он.
– Я, помню, еще, штуцер с резьбой искал, а потом... Нет, точно не скажу... Да и какая разница? С каких это щей нам с тобой одинаковые сны сниться начали?.. Что там у тебя было кроме пола и наковальни?

– Мужик был в кресле. Уговаривал меня идти на выборы. Мол каждому по бульдозеру... А кто он сам, я так и не понял.

– Ну-ка, давай, вываливай подробности, - велел Петрович.

Кузькин сочными мазками набросал картину ночного визита.

– Та-к, - сказал Петрович, обозрев полотно, и добавил: Так-так-так... В смысле: вот так так!

– Интересно, а кто они на самом деле?
– Кузькин поскреб затылок и вопросительно уставился на собеседника.

– Сны, - коротко ответил тот.
– А пол, значит, у тебя паркетный. И у меня паркетный. Много ты паркетов видел? Так что, Генка, все это неспроста.

И тут у Кузькина возникла догадка.

– Слушай, Петрович, а может они оттуда, - он показал на потолок, - нам на мозги действуют.

– Как?

– Да как... Никак! Радиоволнами.

– А кто они?

– Ну, пришельцы же!

– А может ангелы Господни?

– Да кто их знает..., - Кузькин сник.
– Я бы понял, если бы сказали, мол, мы такие-то, наш номер двадцать пять, голосуйте за нас, мужики. А тут темнят.., - он махнул рукой и тут его взор упал на бутылку, стоявшую на верстаке. Она была та же самая, что и в ночном собрании избирателей плоская и иностранная.
– Слушай, Петрович, а что это мы вчера пили?

– Что не знаю, а из чего - вон стоит.

Кузькин взял бутылку, повертел в руках - фирма! Кое-какие латинские буквы он помнил - на этикетке значилось: коньяк "Наполеон".

– Ну и дрянь же, - сказал он с отвращением.
– Всю ночь мерещилась какая-то дрянь!

– Зато утром - как огурчик, - возразил Петрович.
– Они за бугром знают, что делают. С вечера - в стельку, а утром полный хоккей.

Кузькин уставился на бутылку и в его голове зашевелились смутные воспоминания. Он вспомнил, что у вечерней бутылки была полиэтиленовая пробка, которую Константин Юрьевич никак не мог извлечь. Он же, Кузькин, вырвал ее махом. А у этой бутылки горлышко было с резьбой, значит, пробка завинчивалась...