Нагрянувшая районовская комиссия нашла школу хорошо подготовленной к экзаменам. Осталось дождаться, чтобы и экзамены прошли благополучно.

За все время войны и в первые послевоенные годы на ремонт школы нам не давали ни копейки. Не красились ни полы в классах, ни парты, ни классные доски. Все облезло и выглядело нищенски. Только полированная мебель в учительской, доставшаяся нам в наследство от царского волостного управления, не поддавалась износу. Блеск потеряла, но смотрелась весьма прилично. Колхоз давал известь и рогожные мешки, из которых мы сами мастерили кисти для побелки. Расписание экзаменов я составила так, что экзаменационные дни чередовались с тремя- четырьмя свободными днями, когда мы все вместе занимались ремонтом. День — экзамены во всех классах, три-четыре дня — штукатурка и побелка. Мужчины и тут оказались на высоте. Иван Михайлович из ребят шестого класса, где был классным руководителем, создал ремонтную бригаду. Они сколотили переносный верстак и с энтузиазмом принялись за ремонт сломанных парт и классных досок, пиломатериал и гвозди добыли в колхозной столярке. А Юрий сделался незаменимым подсобным рабочим в женской бригаде штукатуров и моляров. На колхозной подводе вдвоем с Иваном он привез с гор целый воз превосходной глины, замесил ее с опилками и в ведрах подавал нам к месту работы. Глины требовалось много. Наружные стены понизу сильно обвалились, особенно южная стена, выходившая на колхозный двор, где весной часто ночевали стада коров, которые рогами повыбивали глубокие ямы в тех местах, куда могли достать. Юрий снабжал нас и водой.

В углу колхозного двора, у школьной стены под копешкой бурьяна он обнаружил бочку из-под солярки. Вдвоем с Иваном перенесли ее в наш двор и выжгли солярку, устроив костер внутри бочки. Раньше мы гасили известь частями в ведрах, а теперь появилась возможность погасить сразу весь запас и дать известковому раствору время, чтобы хорошо отстояться. Свежая известь сильно разъедает руки, а постоит несколько дней и не так жжет.

Штукатурка подсохла, известь отстоялась, можно белить. С такой надежной мужской поддержкой работа спорилась. На что прежде мы тратили целый день, теперь успевали сделать за несколько часов. Белили в два слоя. Для первого известь набирали прямо из бочки, для второго — ее разводили в корыте, добавляя синюю краску и жидкое мыло, чтобы побелка радовала голубизной и не пачкалась. Наружные стены высокие — в три с половиной метра от земли. Раньше мы сильно мучились, придумывая всякие приспособления, чтобы достать до самого верха. Сейчас никаких дополнительных приспособлений не потребовалось. Мужики притащили от колхозной скирды высокую лестницу, стой на перекладинке и бели под самой крышей. Побелка шла сразу в четыре яруса: с высокой лестницы, с лесенки из маминого погреба, с табуретки и с земли. Работало сразу шесть человек: четыре побельщицы, Юрий, переставлявший и поддерживавший большую лестницу, и подсобная работница, подносившая известь и воду. Белили и пели. Красиво пели, собирая возле школы толпу слушателей, которые все прибывали. Кто-то присаживался на обочине, кто-то стоял, а некоторые ложились на траву и не уходили, пока мы не доводили до конца свое дневное задание. Тамара шла верхним ярусом, Юрий стоял внизу, и их сильные голоса разносился далеко. В правлении колхоза распахивались окна, конторские работники высовывались наружу навстречу знакомым мелодиям. Запевала Тамара. Она выбирала грустные рассказы о девичьей горькой печали из-за обманутых надежд: "Что стоишь, качаясь, тонкая рябина", "Лучинушка", "Биля гребли шумлять вербы"… Юрий перехватил инициативу. Фронтовые песни заполонили сердца слушателей воспоминаниями о недавно пережитой войне. Некоторые не выдержали и начинали подпевать. Толпа разноязыкая, но военные песни знали все. Общие невзгоды и потери сплотили людей, сравняв всех в общей борьбе с навалившейся бедой. Фронтовые песни воспринимались как родные и русскими, и армянами, и украинцами, и киргизами, и узбеками… Закончив работу, мы удалялись, а толпа еще долго не расходилась.

С побелкой внутренних стен справились быстрее. Школа имела два учебных корпуса. В первом — учительская, три класса и коридор. Во втором — два класса, коридор и веранда. Стихийно сложились две бригады: Тамара с подругами и Вера с Софьей. Я присоединилась к Вере третьим членом. Нам достался первый корпус. Ненависть к Тамаре родила у Веры жгучее желание во что бы то ни стало унизить соперницу, показать свое превосходство и доказать всем, что есть дела, в которых она выше всех. По предложению Веры договорились, что будем белить сразу в два слоя. Мы с Софьей идем по первому разу, а Вера одна вторым слоем доводит побелку до блеска. Вдвоем с Софьей мы еле успевали создать задел, чтобы известь успела подсохнуть для побелки вторым слоем. Вера наступала нам на пятки и умудрялась не только белить, но и тут же подтирать на полу разбрызганную известь. Юрий обслуживал водой обе бригады и помогал передвигать парты. Когда мы побелили первый класс, вошедший Юрий залюбовался нашей работой. Стены ровно и лаково блестели, без единого огреха, без следов кисти, будто волшебник облил их светлой бирюзой. Парты и полы у нас были чище отмыты, потому что Вера не допускала, чтобы на них засыхали брызги извести во время побелки. Мы работали молча, не делая остановок, а наши соперницы все время пели и часто отдыхали. Юрий с Иваном невольно стали арбитрами в этом соревновании. Соревнования фактически не было. Тамарина бригада не лезла из кожи, чтобы что-то нам доказать, соревновалась одна Вера, с большой пользой для школы, между прочим.

Когда присели к чаю, я сказала, что завидую Вериным рукам, так хорошо и так старательно они все умеют делать. Юрий поддакнул хвалебной шуткой, а Иван польщенно заулыбался. Вера застыла торжествующим истуканом. Шутки как-то не получались, не было радости от Вериной победы. Она старалась только ради себя. Торжества не получилось, превосходства тем более. Желание петь хором притупилось.

Тамара взяла гитару. "Мой костер в тумане светит…" Иван пересел к ней и ударил по нашим душам цыганским надрывом. "На прощанье шаль с каймою ты на мне узлом стяни, Как концы ее, с тобою мы сходились в эти дни. Вспоминай, коли другая, друга милого любя, будет песни петь, играя, на коленях у тебя". Тамара прощалась с Юрием. При встречах она не могла сказать ему того, что сейчас говорит песней. Их расставание было неизбежным, и никто в этом не виноват. Жизнь свела их на время, и она же их и развела. Но Тамара никогда не забудет его, пусть и он вспоминает о ней, даже если полюбит другую. Ей тяжко терять его, но она надеется на счастье, поэтому ни обиды, ни злости не испытывает. Ее печаль светла, она еще найдет свою судьбу, когда к костру придет тот, кто "на груди моей развяжет узел, стянутый тобой. Мой костер в тумане светит, искры гаснут на лету, ночью нас никто не встретит, мы простимся на мосту". Покоримся судьбе и простимся без взаимных обвинений и упреков, мой милый. Пусть наше прощанье будет таким же светлым, как светлы и чисты были наши встречи. Я сидела, боясь шевельнуться, потрясенная такой откровенностью и душевной чистотой моей номинальной соперницы. Юрий смотрел на Тамару во все глаза. Он все понял. Понял, что искренне прощен. Забыть ее невозможно, так она прекрасна и возвышенна, но у них разные судьбы. Он восхищен тем, как светло и красиво она простилась с ним.

Подруги Тамары сквозь слезы наблюдали за ней, они сочувствовали ей и преклонялись перед ее смелым благородством. Вера продолжала изображать торжествующего истукана. С последними словами песни Иван сгорбился. Никто не заметил, что цыганский романс стал и его лебединой песней. И он простился с Тамарой. Только его печаль не так светла и чиста, он потерял судьбу, и надежды на счастье у него нет. Слезы стояли в его глазах. Он резко вскочил и пошел к воротам. Мы остались неподвижны.

Простенькая, казалось бы, песня, а вызвала такое сильное потрясение. И пела ее не великая певица, а неискушенная девушка, которая не смогла по-другому сказать о своих чувствах. Она пела этот романс раньше и будет петь потом, но такого потрясения больше никогда не вызовет. Моменты будут другие. По-видимому, у знаменитых артистов были такие моменты в жизни, но не на сцене. Я их не заметила ни у Лемешева, ни у Хворостовского, ни у Клавдии Шульженко, не говоря уж о таких ремесленниках, как Утесов и знаменитая кикимора в белых колготках. Думаю, что народ сохраняет только те песни, через которые каждый может в определенных обстоятельствах выплеснуть всю свою душ, до донышка, до последней капли. И тут важны и слова, и слившаяся с ними мелодия. Надоевшие всем миллионы алых роз, холодные айсберги вместе с глазами напротив, наполненные суррогатами чувств, никогда не станут откровениями в устах простого человека. Они сгинут раньше своих создателей. Верхом пошлости и тупости я считаю шлягер "Какая это женщина! Мне б такую", будто речь идет не о прекрасной женщине, а о шляпе, шубе, лошади, машине и тому подобных вещах, которые кто-то захватил, а певцу не удалось отовариться соответственно своим вкусам. И слушают, и никто гнилыми яйцами его не забросал.

Века пережили песни, способные стать исповедью, откровением или мольбой для любого человека в минуты наивысшего душевного напряжения.

В тот вечер на нашем камне Юрий долго не отпускал меня с колен, сидел молча, поглаживая рукой мою спину. Он продолжал прощаться с Тамарой. Очень пожалела, что не могу петь. Нам не хватало задушевной песни. И стихов подходящих не знаю. Начала тихо читать письмо Татьяны Онегину. Он благодарно прижал меня к себе. Сказал задумчиво:

— А ей я никогда стихов не читал…

— Почему?

— Не знаю. Не требовалось почему-то…

— Думаю, ты пожалел ее…. Не хотел очаровывать. Без стихов ты просто Юрка Осадчий, немного шалопай, а со стихами — чародей.

— Наверно, ты права… Интуитивно чувствовал, что не судьба. А вот тебя с ходу сразил "Полтавой".

— Ошибаешься. Сразил намного раньше. Помнишь, я при коптилке проверяла тетради, а ты запел "Скакал казак через долину"… Чем-то напомнил мне отца…. Слушала бы тебя весь век, а ты сказал, что продолжения не будет, публика может расходиться, и ушел…. Очень жалела…

— Вот хронический дуралей! Столько времени потерял… Зато сейчас поумнел, и добился, что ты теперь — жена моя любимая, и никому тебя не отдам… Я видел, что ты вроде засомневалась в этом, когда слушала Тамару. Так?

— Почти так. Не я засомневалась в этом, а Тамара. Она сказала, что ей тяжело расставаться с тобой, но ничего не поделаешь — у вас разные дороги, проститесь на мосту и пойдете каждый к своему берегу. Ты завязал в ее сердце крепкий узел, а развяжет его кто-то другой, тот, кто станет ее судьбой. Это случится скоро, может, даже завтра, но тебя она никогда не забудет, и ты ее тоже будешь вспоминать даже тогда, когда другая будет петь, играя, на коленях у тебя. Другая придет потом, а сейчас вы расстались не потому, что кто-то вас разлучил, а потому, что у вас разные судьбы. Разлучницы между вами нет, то есть меня нет. Я тоже не твоя судьба, значит — не соперница, а такая же горемыка, как она…