— Ну, лебедушка, с тобой говорить, все равно, что в ледяную воду нагишом прыгать, ошпаришь до печенок. Непременно все угольки вытрясешь и обязательно выкопаешь что-нибудь убийственное! Придумала, она, видите ли, не моя судьба!

— Не я придумала, так Тамара сказала песней.

— А ты что — хотела бы услышать, что "на море бушующий вал" и как я, "изменщик коварный", пошел ко дну в объятиях обманутой девицы? Это жаждала услышать? Так разочарую: не было обманутой девицы, не было измены, так что топить меня не за что, не заслужил такой высшей меры. Главное — она не держит на нас обиды. Ты — не разлучница, я — не изменник. Разные судьбы — и все. А вспоминать я ее буду часто и с великой благодарностью. Благодаря ей мы нашли друг друга, она открыла нам глаза и подсказала, что делать. Забыть ее нельзя. Выбрось из головки всякие дурные мысли, лебедушка моя ясная, ты одна Богом данная мне жена, и семья у нас будет прекрасная, и судьба навеки одна! Поняла, сверхумница и сверхпрозорливица? То-то же…

Прижав к себе мою голову, он тихо запел: "Солнце нызенько, вечир блызенько..". Потом "Ничь така мисячна…". Сначала он будто упрекнул меня: как можно сомневаться в нем, когда каждый день, чуть солнце склонится к закату, он уже наполнен ожиданием предстоящей встречи. Ты, дескать, сама обещала "мене вик любыты, ны с ким ны знатысь, усих чуратысь, а для мене жыты"! А ясной звездной ночью он еще больше терзается и мысленно зовет "кохану" "хоть на хвылыночку в гай". Измученная непосильной работой, она отдохнет у него на руках, согретая его любовью. "Ты ны лякайся, шо ниженьки боси, шо топчиш холодну росу, я ж тебе, рибонька, аж до хатыночки сам на руках виднесу". Слова захлестываются откровением горячего и нежного чувства и вызывают в моем сердце ответный порыв, а я молчу, страдая от неумения сказать о своей любви так поэтично, как сказал Юрий. Только на глазах выступили слезы. Одна из счастливейших минут моей жизни.

Я искренне считаю обделенными тех, кто незнаком с очарованием украинской песни. Все лето Юрий пел мне о любви, романсы, русские народные песни, сердце мое откликалось на его признания, но не рвалось ответить ему тем же. Почему? Не знаю. Язык ли украинский какой-то особенный… Может, дело в мелодии или в глубинных украинских корнях нас обоих, или еще что-то другое, что укрепило мое твердое убеждение, что по сравнению с русской песней украинская говорит о любви нежнее, горячей и душевнее. Русская суше и беднее душевными оттенками. Я не говорю по-украински, а только понимаю украинскую речь, русский же язык — родная стихия, и мне трудно объяснить, почему украинская песня сердцу моему ближе, чем русская, и волнует меня сильнее, властно проникая в далеко запрятанные тайники моей души. А может, Юрий и вправду настоящий чародей?

У калитки, как всегда, он подставил щеку для поцелуя. Нежно целуя его, я прошептала: "Шалопаюшка мой долгожданный, милый сердцу, родной дуралей, обожаемый муж мой названый, Богом посланный мне чародей".

— Вот видишь, и ты можешь сказать что-то толковое, если очень захочешь, — растроганно и любовно произнес Юрий. — И я хочу сию минуту проглотить тебя всю, вместе с лапками, и не дать даже пикнуть. Но Софья дома…

— Нет, после чая она сразу уехала. Отпросилась. Приедет в понедельник.

— Здорово! У нас целых четыре дня! Какого черта мы стоим?

Я призывноо увернулась и первой добежала до флигелька, но не спаслась, он настиг у самой двери, свирепо рыча, рывком вскинул вверх и забросил к себе на плечо, как полонянку, как законный трофей разбойного набега. Захлебываясь от счастливого хохота, я колотила его по спине, щипала и щекотала. Он боялся щекотки, поэтому дергался, надувался и все больше свирепел и зверел. Не выдержал, наконец, и лопнул, громыхая восторженным хохотом. Хватка ослабла, я скользнула вниз и тут же отскочила к стене. Казак — разбойник упустил торжествующе хохочущую полонянку. Правда, торжествовала она недолго.

Сегодня Тамара избавила нас от сознания вины перед ней, дала нам свободу наслаждаться своим счастьем и заставила с еще большим уважением и восхищением относиться к себе. Редкой души человек!

Экзамены закончены, ремонт сделан, даже прореху на крыше заделали, уголь завезен и убран в сарай, три дела из пяти запланированных успешно завершены. Осталось два. Они полегче и наполовину фактически выполнены: все готово к составлению годового отчета и проведению итогового педсовета. Нужно было сдать в срок два отчета — цифровой и текстовый. Первым занялся Юрий, а я вторым… Для первого районо прислало на развороте двойного листа схему — таблицу, не очень умело отпечатанную на машинке. Юрий перечертил ее на ватман и принес в учительскую. Текстовые отчеты по классам учителя могли писать дома, но собрались все, кроме Софьи и Веры. Побалагурив недолго, разошлись по углам. Юрий остался в учительской, а я ушла в класс напротив. Он разложил на столе приготовленную схему, и учителя подходили к нему один за другим и докладывали, сколько учеников в классе, сколько из них прибыло за год, сколько выбыло и почему. Фамилии выбывших сдавались отдельным списком: закон о всеобуче выполнялся неукоснительно. Никакого отсева!

В других графах отражалось, как ученики усвоили программный материал, сколько по каждому предмету пятерок, четверок, троек… Как сдали экзамены, тоже с подсчетом оценок…Кто получил переэкзаменовку, по каким предметам, у каких преподавателей… Не ученики отвечали за свои оценки, а учитель. Поэтому преподаватель, выводя в журнале двойку, ставил ее себе. Двойка — показатель брака в его работе. В районовском списке школы располагались по ранжиру в зависимости от процента успеваемости. Он был не ниже 99 %, поэтому большое значение приобретали доли процента. Не приведи Господь, кому-либо из учителей поставить двойку закоренелому лентяю и прогульщику! Боже упаси! Успеваемость потеряет сотую долю процента!

Директор с завучем сумеют показать такому учителю кузькину мать и где раки зимуют… А если десяток таких двоек попадут в годовой отчет, то в районо директору и завучу такой школы покажут то же самое и их фамилии будут греметь на всех совещаниях, пленумах и конференциях. И ставили тройки заведомому ханыге и бездельнику! Махровое очковтирательство губило честных и справедливых преподавателей. Мастерство учителя определялось по количеству выставленных им четверок и пятерок, а не по уровню подлинных знаний его учеников. При существовавших тогда критериях оценки работы учителя педагоги типа Веры Матвеевны легко пролезали в отличники народного образования, становились даже заслуженными учителями.